Кларк Смит и Стивен Бене
Feb. 26th, 2023 06:45 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kot_kamВот занятно сравнить двух авторов, которых я переводил в последнее время. То есть понятно, что два человека не выборка, но все равно, тенденция прослеживается. Кларк Эштон Смит - и Стивен Бене. Оба современники, почти ровесники, оба в первую очередь поэты, потом уж писатели. То есть как минимум имеет смысл сравнивать. Так вот, Смит (цит. по википедии):
«His formal education was limited: he suffered from psychological disorders including intense agoraphobia, and although he was accepted to high school after attending eight years of grammar school, his parents decided it was better for him to be taught at home. An insatiable reader with an extraordinary eidetic memory, Smith appeared to retain most or all of whatever he read. After leaving formal education, he embarked upon a self-directed course of literature... He read an unabridged dictionary word for word, studying not only the definitions of the words but also their etymology. The other main course in Smith's self-education was to read the complete 11th edition of the Encyclopædia Britannica at least twice.[6] Smith later taught himself French and Spanish to translate verse out of those languages.»
И Бене:
«Around the age of ten, Benét was sent to the Hitchcock Military Academy. He graduated from Summerville Academy in Augusta, Georgia and from Yale University, where he was "the power behind the Yale Lit", according to Thornton Wilder, a fellow member of the Elizabethan Club. He also edited[3] and contributed light verse to the campus humor magazine The Yale Record.[4] His first book was published when he was aged 17 and he was awarded an M.A. in English upon submission of his third volume of poetry in lieu of a thesis.[5] He was also a part-time contributor to Time magazine in its early years.[6]
In 1920-21, Benét went to France on a Yale traveling fellowship...»
Короче, с одной стороны - проблемный мальчик, блестящий самоучка, с другой - хорошее формальное образование, стипендии, премии, обласкан критикой (первая публикация, кстати, тоже у обоих в семнадцать, но у одного - первая книга, у другого - несколько рассказов в журнале).
И вот знаете, а заметна разница, заметна. Смит - человек-тезаурус; из десятка синонимов непременно выберет самый навороченный и самый замороченный: зря он, что ли, словарь наизусть учил? Видно, видно, как старается и выпендривается. Немного смахивает, знаете, на иностранца, который выучил язык по книгам и книжную лексику знает лучше бытовой («Что вкусиху особы неживые?») Бене - тот не выпендривается, нет. Он не выбирает нарочно словцо подлинней и конструкцию понавороченней. Он просто так думает. Он свои цитаты, аллюзии, отсылки разбрасывает так, между делом - для него это все родной язык. Мемчики образованного джентльмена. Он это с детства знает - и рассчитывает, что и вы тоже знаете. А если не знаете - штош...
Бене я первые четыре из восьми листов тихо ненавидел. Хотелось просто взять с полки с классической поэзией томик поувесистей и приложить с размаху. Как вдруг внезапно выяснилось, что - сюрприз! - он и в живых людей тоже умеет. Что у него есть персонажи, вполне достойные пера Гашека, живые, объемные и осязаемые. Даже обоняемые местами. Вот, например, капрал, который в начале нескольких глав подряд приходил и говорил что-нибудь этакое, весьма развеивающее удушливую атмосферу высоких чувств и изящного слога.
«Такая уж моя судьбинушка: никогда раньше преступников не стерег, не считая того негра на Ямайке, что спер у губернатора парик для своего языческого идола, а он был бедный язычник, мне после него и медной сережки не досталось. А я ведь в сорочке родился - и что мне с того проку, спрашивается? Когда меня крестили, пастор открыл книжку не на той странице и давай шпарить заупокойную - заткнуть вовремя не успели. И это надо мною всю мою жизнь тяготеет! Прямо вот чувствуешь по ночам, как «воскресение и жизнь» застряли у меня в глотке, точно ломтик яблока. Вам-то хорошо, вас повесят, как порядочных, а мне явно уготована какая-то прискорбная и загадочная кончина, прям как подумаешь - так весь обед наружу просится...»
Или вот, скажем, тот кавалерийский капитан, отправленный встречать взбунтовавшихся испанских поселенцев.
«Он еще издалека принялся орать на меноркцев на отвратительном испанском, и, хотя Себастьян с Эндрю оба отвечали ему на английском, до него это, похоже, очень долго не доходило. Приближаясь, Эндрю слышал, как он бормочет себе под нос:
- Лопни мои сапоги, ну и сброд! Сержант, вы ж по-ихнему не умеете, а? Так я и думал. Ну и вляпались же мы, лопни мои сапоги! Это ж надо было: отправить джентельмена на службе его величества, чтобы пригнать в город толпу взбунтовавшихся мошенников! На месте губернатора я бы взял да и расстрелял их всех до последнего, и зарыл бы во рву под стеной форта! Гром и чума! А вы как думаете, а, сержант? Эй, ты, в грязной рубахе! - внезапно окликнул он, когда Эндрю подошел ближе. - Ты хоть по-английски-то кумекаешь? Лопни мои сапоги, ну и вылупился - ни дать ни взять треска! Ты бы хоть честь отдал офицеру! Ох, ну и вонища же от него - прям как от рыбных рядов в Биллингсгейте! По-английски говори, парень! По-английски парле, парле инглиш, понял, нет? (Parlay English, Anglish — yes — no?) - внезапно заорал он с расстояния пяти шагов, как будто Эндрю, будучи иностранцем, несомненно, глух как пень...
Все его кровожадные разговоры были не более, чем разговорами. Чуть позже Эндрю увидел его снова: на луке седла перед ним восседал пухлощекий двухлетний меноркский карапуз, а капитан свирепо бубнил себе под нос: «Лопни мои сапоги, ишь, расселся, маленький бунтовщик! Ты только и годишься, что на суп офицерам. Ишь, как вцепился, черт бы его побрал, а, сержант? Вот щас как швырну его на дорогу, пусть разобьется в лепешку!» При этом он крепко прижимал к себе малыша, а тот радостно верещал, цепляясь за конскую гриву».
Ну ведь прелесть же, а? Умеет же, сукин сын? Но при этом главный герой - романтишный и поэтишный юноша, этакий Дикон Окделл, большую часть времени пребывающий в мире собственных грез. И автор смотрит его глазами и изъясняется его языком. Вроде того, как:
«Небо было стаей сизых горлинок, чуть тронутых розовым, точно нутро морской раковины, море было россыпью розового кварца и серых голышей, свет, казалось, пробивался сквозь росу и матовое стекло. Иллюзорный час, час перед самым восходом, когда ток крови снова устремляется в сторону жизни, и птицы расправляют перышки, и легкий ветерок, откуда ни возьмись, тревожит травинки и колышет хрустальную погремушку, чьи крохотные безъязыкие колокольцы издают лишь тень звука»,
или, не приведи, Господи:
«Печаль, скоротечные осенние краски пожухлого леса, скорбное багряно-золотое облачение, суровый советчик, преданный спутник - твои руки трогают за сердце так же легко и небрежно, как руки ребенка, и оставляют его растревоженным - а потом ты убегаешь прочь, как ребенок, легкой, небрежной стопой. Честный товарищ детских игр, откровенный гость, общение с тобой безжалостно, но у молодых людей не затягивается надолго: сколь бы крепко ни удерживал тебя дух, разум, и тело, и время слишком сильны, чтобы выносить столь унылого гостя дольше отведенного и положенного срока. Земля пробуждается под своими морозными доспехами, гуси вновь тянутся на север, огонь в очагах угасает, пора тебе уходить прочь. Ветер вновь пронесется над полем, но в нем не будет уже слышно твоего голоса, и дождь будет падать с небес, но в нем не будет эха твоего погребального звона. И лишь старый, заброшенный странник в углу у очага станет хранить твою живую тень у себя в груди, протягивая холодные, узловатые пальцы к затухающему пламени...»
Нет, я ничего не хочу сказать, это по-своему очень мило и художественно. Если бы этаких пассажей в тексте было процентов пять, а капралов и капитанов процентов девяносто. А то сизых горлинок, тронутых розовым, и нитей хрусталя, пронизанных золотом, в тексте больше половины, если не три четверти, а капралов - абзац тут, абзац там. Ну, одно слово: поэт, чтоб ему!..
«His formal education was limited: he suffered from psychological disorders including intense agoraphobia, and although he was accepted to high school after attending eight years of grammar school, his parents decided it was better for him to be taught at home. An insatiable reader with an extraordinary eidetic memory, Smith appeared to retain most or all of whatever he read. After leaving formal education, he embarked upon a self-directed course of literature... He read an unabridged dictionary word for word, studying not only the definitions of the words but also their etymology. The other main course in Smith's self-education was to read the complete 11th edition of the Encyclopædia Britannica at least twice.[6] Smith later taught himself French and Spanish to translate verse out of those languages.»
И Бене:
«Around the age of ten, Benét was sent to the Hitchcock Military Academy. He graduated from Summerville Academy in Augusta, Georgia and from Yale University, where he was "the power behind the Yale Lit", according to Thornton Wilder, a fellow member of the Elizabethan Club. He also edited[3] and contributed light verse to the campus humor magazine The Yale Record.[4] His first book was published when he was aged 17 and he was awarded an M.A. in English upon submission of his third volume of poetry in lieu of a thesis.[5] He was also a part-time contributor to Time magazine in its early years.[6]
In 1920-21, Benét went to France on a Yale traveling fellowship...»
Короче, с одной стороны - проблемный мальчик, блестящий самоучка, с другой - хорошее формальное образование, стипендии, премии, обласкан критикой (первая публикация, кстати, тоже у обоих в семнадцать, но у одного - первая книга, у другого - несколько рассказов в журнале).
И вот знаете, а заметна разница, заметна. Смит - человек-тезаурус; из десятка синонимов непременно выберет самый навороченный и самый замороченный: зря он, что ли, словарь наизусть учил? Видно, видно, как старается и выпендривается. Немного смахивает, знаете, на иностранца, который выучил язык по книгам и книжную лексику знает лучше бытовой («Что вкусиху особы неживые?») Бене - тот не выпендривается, нет. Он не выбирает нарочно словцо подлинней и конструкцию понавороченней. Он просто так думает. Он свои цитаты, аллюзии, отсылки разбрасывает так, между делом - для него это все родной язык. Мемчики образованного джентльмена. Он это с детства знает - и рассчитывает, что и вы тоже знаете. А если не знаете - штош...
Бене я первые четыре из восьми листов тихо ненавидел. Хотелось просто взять с полки с классической поэзией томик поувесистей и приложить с размаху. Как вдруг внезапно выяснилось, что - сюрприз! - он и в живых людей тоже умеет. Что у него есть персонажи, вполне достойные пера Гашека, живые, объемные и осязаемые. Даже обоняемые местами. Вот, например, капрал, который в начале нескольких глав подряд приходил и говорил что-нибудь этакое, весьма развеивающее удушливую атмосферу высоких чувств и изящного слога.
«Такая уж моя судьбинушка: никогда раньше преступников не стерег, не считая того негра на Ямайке, что спер у губернатора парик для своего языческого идола, а он был бедный язычник, мне после него и медной сережки не досталось. А я ведь в сорочке родился - и что мне с того проку, спрашивается? Когда меня крестили, пастор открыл книжку не на той странице и давай шпарить заупокойную - заткнуть вовремя не успели. И это надо мною всю мою жизнь тяготеет! Прямо вот чувствуешь по ночам, как «воскресение и жизнь» застряли у меня в глотке, точно ломтик яблока. Вам-то хорошо, вас повесят, как порядочных, а мне явно уготована какая-то прискорбная и загадочная кончина, прям как подумаешь - так весь обед наружу просится...»
Или вот, скажем, тот кавалерийский капитан, отправленный встречать взбунтовавшихся испанских поселенцев.
«Он еще издалека принялся орать на меноркцев на отвратительном испанском, и, хотя Себастьян с Эндрю оба отвечали ему на английском, до него это, похоже, очень долго не доходило. Приближаясь, Эндрю слышал, как он бормочет себе под нос:
- Лопни мои сапоги, ну и сброд! Сержант, вы ж по-ихнему не умеете, а? Так я и думал. Ну и вляпались же мы, лопни мои сапоги! Это ж надо было: отправить джентельмена на службе его величества, чтобы пригнать в город толпу взбунтовавшихся мошенников! На месте губернатора я бы взял да и расстрелял их всех до последнего, и зарыл бы во рву под стеной форта! Гром и чума! А вы как думаете, а, сержант? Эй, ты, в грязной рубахе! - внезапно окликнул он, когда Эндрю подошел ближе. - Ты хоть по-английски-то кумекаешь? Лопни мои сапоги, ну и вылупился - ни дать ни взять треска! Ты бы хоть честь отдал офицеру! Ох, ну и вонища же от него - прям как от рыбных рядов в Биллингсгейте! По-английски говори, парень! По-английски парле, парле инглиш, понял, нет? (Parlay English, Anglish — yes — no?) - внезапно заорал он с расстояния пяти шагов, как будто Эндрю, будучи иностранцем, несомненно, глух как пень...
Все его кровожадные разговоры были не более, чем разговорами. Чуть позже Эндрю увидел его снова: на луке седла перед ним восседал пухлощекий двухлетний меноркский карапуз, а капитан свирепо бубнил себе под нос: «Лопни мои сапоги, ишь, расселся, маленький бунтовщик! Ты только и годишься, что на суп офицерам. Ишь, как вцепился, черт бы его побрал, а, сержант? Вот щас как швырну его на дорогу, пусть разобьется в лепешку!» При этом он крепко прижимал к себе малыша, а тот радостно верещал, цепляясь за конскую гриву».
Ну ведь прелесть же, а? Умеет же, сукин сын? Но при этом главный герой - романтишный и поэтишный юноша, этакий Дикон Окделл, большую часть времени пребывающий в мире собственных грез. И автор смотрит его глазами и изъясняется его языком. Вроде того, как:
«Небо было стаей сизых горлинок, чуть тронутых розовым, точно нутро морской раковины, море было россыпью розового кварца и серых голышей, свет, казалось, пробивался сквозь росу и матовое стекло. Иллюзорный час, час перед самым восходом, когда ток крови снова устремляется в сторону жизни, и птицы расправляют перышки, и легкий ветерок, откуда ни возьмись, тревожит травинки и колышет хрустальную погремушку, чьи крохотные безъязыкие колокольцы издают лишь тень звука»,
или, не приведи, Господи:
«Печаль, скоротечные осенние краски пожухлого леса, скорбное багряно-золотое облачение, суровый советчик, преданный спутник - твои руки трогают за сердце так же легко и небрежно, как руки ребенка, и оставляют его растревоженным - а потом ты убегаешь прочь, как ребенок, легкой, небрежной стопой. Честный товарищ детских игр, откровенный гость, общение с тобой безжалостно, но у молодых людей не затягивается надолго: сколь бы крепко ни удерживал тебя дух, разум, и тело, и время слишком сильны, чтобы выносить столь унылого гостя дольше отведенного и положенного срока. Земля пробуждается под своими морозными доспехами, гуси вновь тянутся на север, огонь в очагах угасает, пора тебе уходить прочь. Ветер вновь пронесется над полем, но в нем не будет уже слышно твоего голоса, и дождь будет падать с небес, но в нем не будет эха твоего погребального звона. И лишь старый, заброшенный странник в углу у очага станет хранить твою живую тень у себя в груди, протягивая холодные, узловатые пальцы к затухающему пламени...»
Нет, я ничего не хочу сказать, это по-своему очень мило и художественно. Если бы этаких пассажей в тексте было процентов пять, а капралов и капитанов процентов девяносто. А то сизых горлинок, тронутых розовым, и нитей хрусталя, пронизанных золотом, в тексте больше половины, если не три четверти, а капралов - абзац тут, абзац там. Ну, одно слово: поэт, чтоб ему!..
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-02-26 07:06 pm (UTC)no subject
Date: 2023-02-26 07:16 pm (UTC)Предпоследний абзац напомнил:
Алло, здравствуйте! Тут неподалёку, вперемешку с птичьим клёкотом и ненавязчивым шёпотом ветра, будто озаряя багрянцем зеленеющие волны берёзовой рощи, обдавая жаром словно летнее солнце в разгар знойного душного июльского лета, испуская лёгкую дымку подобно поднимающемуся туману от раскинувшейся глади озера на рассвете, распугивая лесных обитателей - работящих бобров, мудрых ежей и беззаботных свиристелей, догорает дом-музей Пришвина. Нет, высылать машину теперь уже не нужно.
no subject
Date: 2023-02-27 02:34 am (UTC)И всех это устраивало.
) И следующим поколениям читателей полезно оказалось. Детям на спеллинг, с печатных букв на письменные переучиваться. Или на упражнения по грамматике с пропущенными буквами.
Полезные
отрывки произведенийфрагменты текста!no subject
Date: 2023-02-26 07:27 pm (UTC)Издателю, конечно, виднее, но кто это будет читать?
no subject
Date: 2023-02-26 09:23 pm (UTC)выдрессировалинаучили, паузы нет.no subject
Date: 2023-02-27 06:32 am (UTC)no subject
Date: 2023-02-27 12:01 pm (UTC)Думаю, лично мне было бы сильно трудно писать и "поэтическим стилем", и "народным".:)